Один интересный человек или "что делать"

[ingenero]

Оригинал взят у enview в Один интересный человек или "что делать"

Не хочется в журнале давать пересказы и пр. Но иногда приходится цитировать очень много. Тогда станет понятен очень короткий вывод.

Борис Бажанов долгое время был личным секретарём Сталина. Но не только.
Прочтите его воспоминания - это был очень интересный человек.
Его роль в начале реальной работы сталинского аппарата (считай, аппарата партии и государства) чрезвычайно велика.
Такие люди есть - но они обычно невидны снаружи.

Почти весь этот пост - цитата из его воспоминаний.

Почему я это делаю?
Ответ будет понятен в конце.

Прочтите внимательно следующую цитату:
(в описываемое время этот практически неизвестный человек стоял практически у самой вершины власти)

"Мое личное   положение   парадоксально:   ГПУ   меня   ненавидит, маниакально  подозрительный  Сталин  не  обращает никакого внимания на доносы ГПУ,  все секреты власти в моих  руках.  А  я  серьезно  изучаю вопрос, чем я могу помочь для свержения этой власти.

Впрочем, иллюзий у меня  никаких  нет.  Народные  массы,  как  бы далеко  ни  зашла  эта  рабовладельческая система,  сбросить власть не смогут;  время баррикад и пик давно прошло,  у власти не только танки, но  и  громадная,  небывалой силы полиция;  а кроме того,  правящие ни перед чем не остановятся,  чтобы власть удержать - это вам не  Людовик XVI, который не хотел проливать крови подданных; эти прольют - сколько угодно.

Переворот мог  бы  прийти  только сверху - из ЦК.  Но и это почти невозможно:  для этого людям,  желающим ликвидировать коммунизм,  надо скрывать,  что они антикоммунисты,  и завоевать большинство в ЦК. Вижу весь личный состав большевистских верхов;  не вижу людей,  которые  бы склонны были это сделать.

А я сам?  Исторический случай дает в моем лице  врагу  коммунизма возможность  знать  все  его  секреты,  да  и  присутствовать  на всех заседаниях Политбюро и Пленумов ЦК. Я могу сделать основательную бомбу (кстати,  я  иногда  еще  работаю  в Высшем Техническом в лабораториях качественного и количественного анализа; там есть и азотная кислота, и глицерин)  и  пронести  ее  в  портфеле  на заседание - никто не смеет любопытствовать,  что в портфеле у секретаря Политбюро.  Но  для  меня совершенно  ясно,  что  это  не  имеет ни малейшего смысла - сейчас же будет избрано другое Политбюро,  другой состав ЦК, и будут они не хуже и не лучше, чем этот, - систему бомбой убить нельзя. К разным фракциям правящей  верхушки  я  равнодушен:  и  троцкие,  и  Сталины  одинаково проводят коммунизм.

Наконец, подбирать  и  организовывать  свою  группу  в  партийной верхушке  -  дело  совершенно  безнадежное - пятый или десятый побежит докладывать Сталину.  Да кроме того,  -  я  лишен  возможности  делать что-либо  скрытое  -  ГПУ  внимательно  следит  за каждым моим шагом в надежде найти что-либо против меня.

Что же  я  могу  сделать?  Только  одно - продолжать скрывать мои взгляды и продолжать делать большевистскую карьеру  с  надеждой  стать наследником  Сталина и тогда все повернуть.  Дальнейшее показало,  что это совсем не фикция:  Маленков,  заняв  после  меня  место  секретаря Политбюро,  именно это и проделывает: то есть проделывает первую часть программы - нормально выходит в наследники Сталина (к смерти Сталина - он второй человек в стране,  первый секретарь ЦК и председатель Совета Министров);  наоборот,  будучи достойным учеником Сталина и сталинцем, совершенно чужд второй части моей программы - заняв место Сталина, все повернуть.

И эту  возможность  я  отвергаю.  Я знаю Сталина и вижу,  куда он идет.  Он еще мягко стелет,  но я вижу,  что это аморальный и жестокий азиатский сатрап.  Сколько он будет еще способен совершить над страной преступлений - и надо будет во всем участвовать.  Я уверен, что у меня это  не выйдет.  Чтобы быть при Сталине и со Сталиным,  надо в высокой степени развить в себе все большевистские качества  -  ни  морали,  ни дружбы,  ни человеческих чувств - надо быть волком. И затратить на это жизнь.  Не хочу.  И тогда что мне остается в этой стране делать?  Быть винтиком машины и помогать ей вертеться? Тоже не хочу.

Остается единственный выход:  уйти за границу;  может быть, там я найду возможности борьбы против этого социализма с волчьей мордой."

Он выбрал свой путь.
И ушёл из СССР.


Конструктивный путь

Когда появилась возможность, он предпринял всё, что мог.
Но не успел. При всём моём уважении к Маннергейму, тот был всё-таки ... в большой мере шаблонным человеком.
В отличие от Бажанова, он не мог изобрести необычный путь - и, соответственно, с трудом мог поверить в него.
Вот, смотрите:

"Во все  довоенные  годы  я  делал  все,  что  мог,  по  борьбе  с большевизмом.  Но  пустяками  и  мелочными  делами  я никогда не любил

заниматься  и  потому  не  принимал  никакого  участия  в   шумной   и малопродуктивной  эмигрантской  политической  жизни.  Всякая эмиграция всегда  образует  много   маленьких   негритянских   царств,   которые соперничают  и  ссорятся  друг  с другом.  От всего этого я держался в стороне.  Когда Советы напали на Финляндию,  оказалось, что я поступал правильно. Я был единственным человеком, решившим по поводу этой войны действовать,  и  все  главные  эмигрантские  организации  меня  дружно поддержали  и  пошли  за  моей  акцией.  Было  написано письмо маршалу Маннергейму,  в  котором  организации  просили  маршала  оказать   мне полнейшее   доверие  и  обещались  меня  всячески  поддержать.  Письмо подписали  и  Общевоинский  Союз,  и  газета  "Возрождение",  и   даже председатель  Высшего  Монархического  Совета  (хотя я к монархизму не имел ни малейшего отношения).  Маннергейм  предложил  мне  приехать  в Финляндию.

Я исходил  из  того,  что  подсоветское  население,  мечтает   об избавлении от коммунизма. Я хотел образовать Русскую Народную Армию из пленных  красноармейцев,  только  добровольцев;  не   столько,   чтобы драться,  сколько  чтобы  предлагать  советским солдатам переходить на нашу сторону и идти освобождать Россию от коммунизма.  Если мое мнение о  настроениях  населения  было  правильно  (а  так как это было после кошмаров коллективизации и ежовщины, то я полагаю, что оно правильно), то  я  хотел  катить снежный ком на Москву,  начать с тысячей человек, брать все силы  с  той  стороны  и  дойти  до  Москвы  с  пятьюдесятью дивизиями.

Французское общественное мнение в это  время  было  полностью  на стороне    маленькой   героической   Финляндии...

...Маршал Маннергейм принял меня 15 января в своей Главной  квартире в Сен-Микеле.  Из разных политических людей,  которых я видел в жизни, маршал Маннергейм произвел на меня едва ли не  наилучшее  впечатление. Это был настоящий человек,  гигант, державший на плечах всю Финляндию. Вся страна безоговорочно и полностью шла за  ним.  Он  был  в  прошлом кавалерийский  генерал.  Я  ожидал  встретить  военного,  не  столь уж сильного в политике.  Я встретил крупнейшего человека  -  честнейшего, чистейшего  и  способного  взять  на  себя  решение любых политических проблем.

Я изложил ему свой план и его резоны. Маннергейм сказал, что есть смысл попробовать:  он предоставит  мне  возможность  разговаривать  с пленными  одного  лагеря  (500  человек);  "Если  они пойдут за вами - организуйте вашу армию. Но я старый военный и сильно сомневаюсь, чтобы эти  люди,  вырвавшиеся  из  ада и спасшиеся почти чудом,  захотели бы снова по собственной воле в этот ад вернуться"...

В лагере для советских военнопленных произошло то, чего я ожидал. Все они были врагами коммунизма. Я говорил с ними языком, им понятным. Результат - из 500 человек  450  пошли  добровольцами  драться  против большевизма. Из остальных пятидесяти человек сорок говорили:  "Я всей душой с тобой, но я боюсь, просто боюсь". Я отвечал: "Если боишься, ты нам не нужен, оставайся в лагере для пленных".

Но все это были  солдаты,  а  мне  нужны  были  еще  офицеры.  На советских  пленных офицеров я не хотел тратить времени:  при первом же контакте  с  ними   я   увидел,   что   бывшие   среди   них   два-три получекиста-полусталинца  уже  успели  организовать  ячейку  и держали офицеров в терроре - о малейших их  жестах  все  будет  известно  кому следует в России,  и их семьи будут отвечать головой за каждый их шаг. Я решил взять офицеров из белых эмигрантов. ....

Все, что можно было сделать в  две  недели,  занимает  почти  два месяца. Перевезти всех в другой лагерь ближе к фронту, организоваться, все идет черепашьим шагом. Советская авиация безнаказанно каждый день бомбардирует   все  железнодорожные  узлы.  К  вечеру  каждый  узел  - кошмарная картина торчащих во все стороны рельс и  шпал  вперемешку  с глубокими  ямами.  Каждую  ночь  все  это восстанавливается,  и поезда кое-как ходят в  оставшиеся  часы  ночи;  но  не  днем,  когда  бы  их разбомбила авиация. Только в первые дни марта мы кончаем организацию и готовимся к выступлению на фронт. Первый  отряд,  капитана  Киселева, выходит;  через  два  дня  за  ним  следует  второй.  Затем третий.  Я ликвидирую лагерь,  чтобы выйти  с  оставшимися  отрядами.  Я  успеваю получить  известие,  что  первый отряд уже в бою и что на нашу сторону перешло человек триста красноармейцев.  Я  не  успеваю  проверить  это сведение,  как  утром 14 марта мне звонят из Гельсингфорса от генерала Вальдена (он уполномоченный маршала  Маннергейма  при  правительстве): война  кончена,  я  должен остановить всю акцию и немедленно выехать в Гельсингфорс.

Я прибываю к Вальдену на другой день утром.  Вальден говорит мне, что война проиграна,  подписано перемирие. "Я вас вызвал  срочно, чтобы вы сейчас же срочно оставили пределы Финляндии. Советы, конечно, знают о вашей акции, и вероятно, поставят условие о вашей выдаче. Выдать вас мы не можем; дать вам возможность оставить Финляндию потом - Советы об этом узнают,  обвинят нас во лжи;  не забудьте, что мы у них в руках и должны избегать всего,  что может ухудшить условия мира, которые и так будут тяжелыми; если вы уедете сейчас, на требование о вашей выдаче мы ответим,  что вас в Финляндии уже нет, и им легко будет проверить дату вашего отъезда".

"Но мои  офицеры  и солдаты?  Как я их могу оставить?" - "О ваших офицерах не беспокойтесь:  они все финские  подданные,  им  ничего  не грозит.  А солдатам, которые вопреки вашему совету захотят вернуться в СССР,  мы,  конечно,  помешать в этом не можем,  это их право;  но те, которые  захотят  остаться  в  Финляндии,  будут  рассматриваться  как добровольцы в финской  армии,  и  им  будут  даны  все  права  финских граждан.  Ваше  пребывание здесь им ничего не даст - мы ими займемся".

Моё мнение.
Предложение Бажанова было фантастически просто. Оно было исключительно легко реализуемо. И могло дать невероятный результат - вся история могла пойти иначе. Второй мировой могло не быть.
Но для этого на это предложение надо было сделать ставку - и этого-то Маннергейм и не смог.
Осознать, что спасение и выход из безвыходной ситуации могут быть обеспечены малоизвестным гражданским человеком?
Это было немыслимо.
Существует ли "альтернативная история"? Вопрос риторический.

Ну и, в преддверие 9-го мая, вот цитата Бажанова о ...


О том, чего делать нельзя (стране и человеку)

"развертывается французская кампания, и в июне немцы входят в Париж.

Почти год я спокойно живу в Париже.  В середине июня 1941 года ко мне неожиданно является какой-то немец в военном мундире (впрочем, они все в военных мундирах,  и я мало что понимаю в их значках и нашивках; этот,  кажется,  приблизительно в чине майора). Он мне сообщает, что я должен немедленно прибыть в какое-то учреждение на авеню Иена.  ... Оказывается,  что парижский штаб Розенберга.  Что ему от меня нужно?

Приезжаю. Меня   принимает  какое-то  начальство  в  генеральской форме,  которое  сообщает  мне,  что  я  спешно  вызываюсь  германским правительством  в  Берлин.  Бумаги  будут готовы через несколько минут прямой поезд в Берлин отходит вечером,  и для  меня  задержано  в  нем спальное место. Для чего меня вызывают? Это ему неизвестно...

...  в 4 часа за мной заедут  -  меня будет  ждать  доктор Лейббрандт.  Кто такой доктор Лейббрандт?  Первый заместитель Розенберга.

В 4   часа  доктор  Лейббрандт  меня  принимает.  Он  оказывается "русским немцем" -  окончил  в  свое  время  Киевский  политехникум  и говорит по-русски,  как я. Он начинает с того, что наша встреча должна оставаться в совершенном секрете и по  содержанию  разговора,  который нам  предстоит,  и  потому,  что я известен как антикоммунист,  и если Советы узнают о моем приезде в  Берлин,  сейчас  же  последуют  всякие вербальные   ноты   протеста  и  прочие  неприятности,  которых  лучше избежать.  Пока он говорит,  из смежного кабинета  выходит  человек  в мундире и сапогах,  как две капли воды похожий на Розенберга,  большой портрет которого висит тут же на  стене. Это - Розенберг, но Лейббрандт мне  его не представляет.  Розенберг облокачивается на стол и начинает вести со мной разговор. Он тоже хорошо говорит по-русски - он учился в Юрьевском (Дерптском) университете в России.  Но он говорит медленнее, иногда ему приходится искать нужные слова....
...  Когда  они  наконец  кончили,  я говорю:  "Из всего, что здесь говорилось, совершенно ясно, что в самом непродолжительном  будущем  вы  начинаете   войну   против   Советов".

Розенберг  спешит  сказать:  "Я  этого  не говорил".  Я говорю,  что я человек политически достаточно опытный и не нуждаюсь в том,  чтобы мне рассказывали и вкладывали в рот. Позвольте и мне поставить вам вопрос: "Каков ваш политический план войны?"  Розенберг  говорит,  что  он  не совсем понимает мой вопрос.  Я уточняю: "Собираетесь ли вы вести войну против  коммунизма  или  против  русского  народа?"  Розенберг  просит указать,  где разница.  Я говорю: разница та, что если вы будете вести войну против коммунизма,  то  есть,  чтобы  освободить  от  коммунизма русский  народ,  то  он будет на вашей стороне,  и вы войну выиграете; если же вы будете вести войну против России,  а не против  коммунизма, русский народ будет против вас, и вы войну проиграете.

Розенберг морщится и говорит,  что самое неблагодарное ремесло  - политической  Кассандры.  Но  я  возражаю,  что  в данном случае можно предсказать события.  Скажем иначе:  русский  патриотизм  валяется  на дороге,  и  большевики  четверть  века  попирают  его ногами.  Кто его подымет,  тот и выиграет войну.  Вы подымете -  вы  выиграете;  Сталин подымет  - он выиграет.  В конце концов Розенберг заявляет,  что у них есть фюрер,  который определяет политический план войны,  и  что  ему, Розенбергу,  пока  этот  план  неизвестен.  Я  принимаю это за простую отговорку. Между тем, как это ни парадоксально, потом оказывается, что это правда (я выясню это только через два месяца в последнем разговоре с Лейббрандтом,  который объяснит мне, почему меня вызвали и почему со мной разговаривают)...

...  После разговора с Розенбергом и  Лейббрандтом  я  живу  несколько дней  в особом положении - я знаю секрет капитальной важности и живу в полном секрете.  Утром 22 июня,  выйдя на улицу и видя серьезные  лица людей,  читающих газеты,  я понимаю,  в чем дело.  В газете - манифест Гитлера о войне.  В манифесте  ни  слова  о  русском  государстве,  об освобождении   русского   народа;   наоборот,   все   о  пространстве, необходимом для немецкого народа на Востоке и т.  д.  Все ясно.  Фюрер начинает войну,  чтобы превратить Россию в свою колонию. План этот для меня совершенно идиотский;  для меня Германия войну  проиграла  -  это только  вопрос  времени;  а коммунизм войну выигрывает.  Что тут можно сделать?

Я говорю  Дерингеру,  что  хочу  видеть Розенберга.  Дерингер мне вежливо отвечает,  что он о моем желании доктору Розенбергу  передаст. Через  несколько дней он мне отвечает,  что доктор Розенберг в связи с организацией нового министерства занят и принять меня не может. Я сижу в  Берлине  и  ничего  не делаю.  Хотел бы уехать обратно в Париж,  но Дерингер мне говорит,  что этот вопрос может решить  только  Розенберг или Лейббрандт. Я жду.

Через месяц меня неожиданно принимает Лейббрандт.  Он  уже  ведет все министерство, в приемной куча гауляйтеров в генеральских мундирах. Он меня спрашивает,  упорствую ли я в своих прогнозах в свете событий, -   немецкая   армия  победоносно  идет  вперед,  пленные  исчисляются миллионами.  Я отвечаю,  что совершенно уверен в  поражении  Германии; политический  план  войны бессмысленный;  сейчас уже все ясно - Россию хотят превратить в колонию,  пресса трактует русских как  унтерменшей, пленных  морят  голодом.  Разговор  кончается ничем,  и на мое желание вернуться в  Париж  Лейббрандт  отвечает  уклончиво  -  подождите  еще немного. Чего?

Еще месяц  я  провожу  в  каком-то  почетном  плену.  Вдруг  меня вызывает Лейббрандт.  Он опять меня спрашивает:  немецкая армия быстро идет вперед от победы  к  победе,  пленных  уже  несколько  миллионов, население встречает немцев колокольным звоном, настаиваю ли я на своих прогнозах.  Я отвечаю,  что больше чем когда бы то ни было.  Население встречает колокольным звоном, солдаты сдаются; через два-три месяца по всей России станет  известно,  что  пленных  вы  морите  голодом,  что население рассматриваете как скот.  Тогда перестанут сдаваться, станут драться,  а население - стрелять вам в спину.  И  тогда  война  пойдет иначе.  Лейббрандт сообщает мне,  что он меня вызвал, чтобы предложить мне руководить политической работой среди пленных -  я  эту  работу  с таким  успехом  проводил в Финляндии.  Я наотрез отказываюсь.  О какой политической работе может идти речь?  Что может сказать  пленным  тот, кто  придет  к  ним?  Что  немцы  хотят  превратить Россию в колонию и русских в рабов и что этому надо помогать?  Да пленные  пошлют  такого агитатора  к ...,  и будут правы.  Лейббрандт наконец теряет терпение: "Вы в конце концов бесштатный эмигрант,  а  разговариваете  как  посол великой державы". - "Я и есть представитель великой державы - русского народа; так как я - единственный русский, с которым ваше правительство разговаривает,  моя  обязанность  вам  все  это  сказать".  Лейббрандт говорит:  "Мы можем вас расстрелять,  или  послать  на  дороги  колоть камни,  или заставить проводить нашу политику".  - "Доктор Лейббрандт, вы ошибаетесь.  Вы действительно можете меня расстрелять или послать в лагерь  колоть камни,  но заставить меня проводить вашу политику вы не можете".  Реакция Лейббрандта неожиданна.  Он подымается  и  жмет  мне руку.  "Мы  потому  с вами и разговариваем,  что считаем вас настоящим человеком".

Мы опять  спорим  о перспективах,  о немецкой политике,  говоря о которой я не  очень  выбираю  термины,  объясняя,  что  на  том  этаже политики,  на котором мы говорим,  можно называть вещи своими именами. Но Лейббрандт возражает все более  вяло.  Наконец,  сделав  над  собой усилие,  он говорит:  "Я питаю к вам полное доверие; и скажу вам вещь, которую мне очень опасно говорить:  я считаю, что вы во всем правы". Я вскакиваю:  "А Розенберг?" - "Розенберг думает то же,  что и я". - "Но почему Розенберг не пытается убедить Гитлера в полной гибельности  его политики?"  - "Вот здесь,  - говорит Лейббрандт,  - вы совершенно не в курсе дела.  Гитлера вообще ни в чем невозможно убедить. Прежде всего, только он говорит, никому ничего не дает сказать и никого не слушает..."

Вот так.

Последнее, что мне известно о Бажанове, известно из его же воспоминаний:

"...Вернувшись в Париж,  я делаю также доклад представителям  русских организаций.    Выводы    доклада    крайне    неутешительные.   Среди присутствующих есть  информаторы  гестапо.  Один  из  них  задает  мне провокационный   вопрос:   "Так,   по   вашему,  нужно  или  не  нужно сотрудничать  с  немцами?"  Я  отвечаю,  что  не  нужно   -   в   этом сотрудничестве нет никакого смысла.

Конечно, это дойдет,  до гестапо.  К чести немцев должен сказать, что до конца войны я буду спокойно жить в Париже, заниматься физикой и техникой, и немцы никогда меня не тронут пальцем.

А в конце войны,  перед занятием Парижа,  мне приходится на время уехать в Бельгию,  и коммунистические  бандиты,  которые  придут  меня убивать, меня дома не застанут."

Не поленитесь, прочтите его воспоминания.

Понятно, почему в посте почти одни цитаты?
И только один вывод - что-то всегда можно сделать. Для этого необязательно быть Президентом.
Главное - найти, как. Случай представится всегда. И не надо влезать в грязные дела.
Подождать - и возможность обязательно будет. Получится или нет - другой вопрос.
Но к этому моменту нужно знать, что делать.

Comments

[ingenero.livejournal.com]

Эти длинные цитаты сподвигли меня на чтение воспоминаний Бажанова. Я и прежде с ними сталкивался, но пропустил мимо ушей. А сейчас удивило, насколько полувековые записи остаются злободневными. Сейчас читаю эту книгу - высший балл, прочитать каждому. Я бы это в школьную программу включил, наряду с фронтовыми воспоминаниями Никулина.

А если почитать исходную ссылку, так я согласен не с автором, а с Бажановым - сделать ничего нельзя. За идеалы можно рисковать, если есть хоть иллюзорная надежда на успех, но это не наш случай.